Культура

Что такое богатство?

Что такое богатство? Разве богат тот, у кого шесть нулей после одной из девяти цифр на счету? Нет, он беден. Ковер его жизни заткан серыми однообразными красками рассчета, наживы, цифр, погони, страха не отстать, не потерять, догнать…
Богат тот, у кого жизнь напоминает разноцветный огромный платок в ярких красках встреч, любви, добра, содеянного и полученного, смеха, улыбок, детей, и, в продолжение всего существования человека, – созидания чего бы то ни было. А еще – труда до пота, до изнеможения, впечатлений от природы, ее пробуждения, ее засыпания, участия в жизни всего сущего. И тогда в преклонных летах человек может сидеть на сундуке своих воспоминаний и перебирать монеты прожитого, пережитого. Их так много, но они никогда не надоедают. Их сияние только ярче с годами. Оно не только освещает потемки увядающей жизни, но и согревает ее, продлевая закат.
…Настасья умирала. Часы ее существования остановились давно, когда перестали слушаться руки, отказываясь делать даже привычную работу. Еще ходили ноги, еще все понимали глаза, и язык продолжал плести паутину знакомых речей, а руки замерли на коленях. Будь они из металла, люди сказали бы: «Металл устал», – и отправили бы на переплавку. Так принято. Настасья переплавке не подлежала, ибо материал, из которого состояла она, был гораздо прочнее металла. Почти 95 лет скрипели колесики и винтики организма. Их смазывали иногда, изредка заменяли некоторые, подпитывали таблетками, оказавшимися, когда надо, под рукой, и они, цепляясь друг за друга, снова влачили Настасью по жизни, казавшейся обыкновенной, только зачем-то очень длинной. И замирали в недоумении старые уже ее дети, давно запасшиеся смертной одеждой для себя: почему Господь отсрочивает встречу с их матерью, в чем смысл и суть столь долгого пребывания на земле?
А Настасья знала. Утром она наскоро завтракала, спеша и раздражая поспешностью детей:
– Куда торопится? Все равно даже тарелки за собой не помоет.
Настасье же было некогда. Она усаживалась в кресло, закрывала глаза и неспешно, день за днем, проживала заново свою жизнь. Вот такой удивительный подарок она получила. Вечером дети, вернувшись домой, заставали нетронутым обед, невымытую после завтрака посуду и очень усталую, но счастливую маму.
«А мы с Василем целый день сегодня косили. Как на зорьке-то косы взяли, уехали на вторую перевалку, так только сейчас воротилися. И про обед забыли. Дак и уложили же всю лощину. Любо-дорого на рядки-то было глядеть. Завтра уж не надо ехать. Будет ведро – дак через неделю грести поедем. Хороший зарод получится».
Неделя у Настасьи пробегала за ночь. Что там во сне она делала, детям не докладывала. А вот утром опять добредала до кресла, опускала на колени свои праздные теперь уже всегда руки. И целый день с Василем они сгребали это сено, потом свозили копны, потом метали зарод. Настасья стояла наверху, принимала, успевала и по углам разложить, и середину утоптать. Вечером в подробностях рассказывала оторопевшим детям о своих трудах. И столько счастья светилось в ее глазах, так они были молоды, что не поворачивался у детей язык сказать ей:
– Что ты, мама, чушь несеш!
На языке вертелось, а не сказывалось. Только просили, глядя на ее подрагивающие от усталости руки, по-прежнему лежавшие на коленях:
– Ты уж, мама, завтра не ходи на работу. Отдохни денек. Да и дождь на завтра ожидается.
А Настасья и по своему сценарию на покос завтра не собиралась. Она в грибы пошла, да еще как далеко-то, да еще и заблудилась, «а грибов, глядите-ка, набрала полну корзину, одни белые да грузди». Настасья показывала только ей видимые грибы в корзине, просила «большуху», старшую дочку, перебрать да хоть отварить, а то за ночь зачервивеют. Довольная, что есть кому подхватить ее работу, она укладывалась спать с сознанием, что день прожит не зря, что вон как ладно все получилось – ни у кого еще нет, а у нее уж полкадушки будет. Лежащие поверх одеяла руки еще долго подрагивали от усталости, а Настасья уже спала. Тело ее отдыхало для завтрашних трудов. Избирательная старухина память стремительно перелистывала дни скучного осеннего малоделания, зимнего ненастья и устремлялась туда, где всего было чересчур: труда, солнца, Василя – а это, видно, и есть счастье.
Дети только теперь узнавали свою матушку. Раньше, когда настоящая жизнь проживалась, и они в ней участвовали. Многое из рассказанного ею тогда же ими и забылось как незначительное, обыденное, да и неприятное, может быть. Дети тогда не понимали, да и потом не чувствовали упоения работой, счастья от того, что справились, что довели до конца. В своих рассказах Настасья преображалась. Энергия счастливых воспоминаний передавалась детям, они что-то пытались понимать, ранее недоступное, необъяснимо прекрасное.
Как оторопели дети, когда Настасья стала рассказывать, и опять вечерами, и опять после тяжких трудовых дней, про очередное. Тут уж сами они вспомнили все и, смеясь и перебивая друг друга, дополняли мать.
Настасья слушала детей, шевелила губами, глазами далекими смотрела на них. И хоть не признавала в стоящих около нее людях тех ребятишек, с которыми и косила, и сгребала, но виду не подала. Безучастно посидела, поднялась, спать пошла.
Много еще было дней у Настасьи, когда она переживала прожитое заново. Дети уже стали ждать вечеров, ее рассказов, чем сегодня занималась, что делала. Они как будто читали книгу о ней, о себе. Каждая страница была знакома, но теперь все представлялось другим. Жизнь показалась интересней, чем раньше. Существуя в материных рассказах, они не верили, что так ловко, так быстро, так хорошо могли когда-то поступить. Удивляла спайка, которая, оказывается, была у них. В огонь и воду бросались друг за друга, жизни не жалели. А что теперь?
Давно уже где зависть, где жадность, где равнодушие, а где и водка разъели даже такую крепкую, как у них была, связь. И хоть собирались у матери по всем праздникам со своими большими семьями, да разговоры чаще переходили в ссоры и ругань. Стало неинтересно собираться, больше к чужим тянуло, чем к родным, в компании. Чувствовалось, что, умри Настасья, и они разбредутся по своим углам, и будут собираться, только когда придет время хоронить кого-нибудь из них… Теперь оглядывались друг на друга. Я ли это? Ты ли это, сестренушка моя? И наш ли это братец был тогда с нами? Что же со всеми нами приключилось? Что сделали мы со своими жизнями?
А Настасья все рассказывала да рассказывала им про себя, про них, про Василя. Настолько приблизились к ним давние события, так неожиданно они в них заново окунулись, что волей-неволей затеплились сердца, проглянула сначала жалость друг к другу, а потом и нежность. И когда в один из дней, вернувшись вечером, они застали Настасью уснувшей навеки, у ее остывающего тела собрались по-настоящему родные люди.
Два года, подаренные Настасье Богом на воспоминания, на возможность еще раз как бы прожить свою жизнь, сделали свое дело. Она успела напомнить детям, как трудно и счастливо жили они, и нельзя, чтобы это счастье вдруг оборвалось. Надо любить друг друга, надо помнить о матери, надо жить, а не доживать свою жизнь. Ведь она была так ярка, так интересна, так значительна, что все мелочи должны отступить пред памятью о вечности. Они же – Настасьины дети, самой богатой женщины изо всех, кого они знали. Только ей Господь подарил два года, а этого не купишь ни за какие деньги.
Каролина ГАВРИЛОВА, Санкт-Петербург (Россия).

Показать больше

Похожие статьи

Кнопка «Наверх»
Закрыть
Закрыть